Цитаты об искусстве

Параджанов Сергей Иосифович

(1924 – 1990)



http://www.piradov.nm.ru/

Ну да.. гламурная была женщина... сперва духи дорогущие себе.. ну и если останется то еду для ребёнка,,, (кстати, кто знает, почему она не хотела общаться м дочерью?)

Дуракам угодно, чтобы я следовал тем советам, которые даю другим.

Но это невозможно, ведь я же совсем другой.

Dali

Произведение искусства не пробуждает во мне никаких чувств.

Dali

1958-й год

СЕНТЯБРЬ. Порт-Льигат

1-е

Трудно удерживать на себе напряженное внимание мира больше, чем полчаса подряд. Я же ухитрялся проделывать это целых двадцать лет, и притом каждодневно. Мой девиз гласил: "Главное, чтобы о Дали непрестанно говорили, пусть даже и хорошо". Двадцать долгих лет удавалось мне добиваться, чтобы газеты регулярно передавали по телетайпам и печатали самые что ни на есть невероятные известия.

Париж.- Дали выступает в Сорбонне с лекцией о "Кружевнице" Вермеера и Носороге. Он прибывает туда на белом "роллс-ройсе", набитом тысячью белоснежных кочанов цветной капусты.

Рим.- В освещенном горящими факелами парке княгини Паллавичини Дали воскресает, неожиданно появляясь из кубического яйца, испещренного магическими текстами Раймондо Луллив, и произносит по-латыни зажигательную речь.

Герона, Испания.- В Обители Пресвятой девы с Ангелами Дали только что вступил в тайный литургический брак с Галой. "Теперь оба мы - существа архангельские!" - заявил он.

Венеция.- Гала и Дали, наряженные великанами девятиметрового роста, спускаются по ступеням Дворца Бейстегуи и вместе с шумной приветствующей их толпой танцуют на главной площади города.

Париж.- На Монмартре, прямо напротив мельницы "Ла Галетт", Дали, стреляя из аркебузы по гравировальному камню, создает свои иллюстрации к "Дон Кихоту". "Обычно,- заявляет он,- мельницы делают муку - я же собираюсь из муки делать мельницы". Заполнив мукою и смоченным типографской краской хлебным мякишем два носорожьих рога, он с силой выстреливает всем этим и выполняет свое обещание.

Мадрид.- Дали произносит речь, где приглашает Пикассо вернуться в Испанию. Начинает он со следующего заявления: "Пикассо испанец-и я тоже испанец) Пикассо гений - и я тоже гений! Пикассо коммунист - и я тоже нет!"

Глазго.- Муниципалитет города только что принял единодушное решение приобрести картину Дали "Христос Святого Иоанна на кресте". Сумма, заплаченная за это произведение, вызвала взрывы негодования и ожесточенные споры.

Ницца.- Дали объявляет о своем намерении приступить к созданию фильма "Тачка во плоти" с Анной Маньяни в главной роли, где героиня без ума влюбляется в тачку.

Париж.- Дали продефилировал через весь город во главе процессии, несущей батон хлеба пятнадцатиметровой длины. Хлеб был торжественно возложен на сцену театра "Этуаль", где Дали выступил с истерической речью о "космическом клее" Гейзенберга.

Барселона.-Дали и Луис Мигель Домингин решили устроить сюрреалистический бой быков, в конце которого вертолет, наряженный Инфантою в платье от Баленсиаги, унесет в небо жертвенного быка, который далее будет сброшен на священной горе Монтсеррат и растерзан кровожадными грифами. Тем временем Домингин на импровизированном Парнасе увенчает короною голову Галы, одетой Ледою, а у ног ее выйдет голым из яйца Дали.

Лондон.- В планетарии воспроизвели расположение звезд на небосводе Порт-Льигата в момент рождения Дали. Согласно заявлению его психиатра, доктора Румгэра(Доктор Пьер Румгэр, с парижского медицинского факультета, является, кроме всего прочего, еще и автором исследования на на тему "Далианская мистика в свете истории религий", текст которого можно найти в Приложении.), Дали провозгласил, что они с Галою воплощают космический и величественный миф о Диоскурах (Касторе и Полидевке). "Мы, Гала и я, являемся детьми Юпитера".

Нью-Йорк.- Дали высадился в Нью-Йорке, одетый в золотой космический скафандр и находясь внутри знаменитого "овосипеда" его собственного изобретения - прозрачной сферы, нового средства передвижения, основанного на фантазмах, вызываемых ощущениями внутриутробного рая. Никогда, никогда, никогда, никогда ни избыток денег, ни избыток рекламы, ни избыток успеха, ни избыток популярности не вызывали у меня - пусть даже хоть на четверть секунды - желания покончить жизнь самоубийством... совсем наоборот, мне это очень даже нравится. Вот как раз совсем недавно один приятель, который никак не мог понять, как это весь этот шум не приносит мне ни чуточки страданий, явно выступая в роли этакого искусителя, спросил меня:

- Неужто же такой ошеломляющий успех и вправду не доставляет вам никаких страданий?

- Никаких!

Уже с просительной интонацией:

- Ну хотя бы какое-нибудь легкое нервное расстройство... (На лице было написано: "Ну, пожалуйста, что вам стоит".)

- Нет! - категорически отмел я. После чего, зная о его неслыханном богатстве, добавил:

- Дабы доказать вам свою искренность, могу тут же, не моргнув глазом, принять от вас 50 000 долларов.

Во всем мире, и особенно в Америке, люди сгорают от желания узнать, в чем же тайна метода, с помощью которого мне удалось достигнуть подобных успехов. А метод этот действительно существует. И называется он "параноидно-критическим методом". Вот уже больше тридцати лет, как я изобрел его и применяю с неизменным успехом, хотя и по сей день так и не смог понять, в чем же этот метод заключается. В общем и целом его можно было бы определить как строжайшую логическую систематизацию самых что ни на есть бредовых и безумных явлений и материй с целью придать осязаемо творческий характер самым моим опасным навязчивым идеям. Этот метод работает только при условии, если владеешь нежным мотором божественного происхождения, неким живым ядром, некой Галой - а она одна-единственная на всем свете.

Стало быть, в качестве бесплатного образчика этого товара хочу подарить читателям своего дневника рассказ об одном-единственном дне - дне накануне моего последнего отъезда из Нью-Йорка,прожитом в полном соответствии с прославленным параноидно-критическим методом.

Рано утром я видел сон, будто произвел на свет множество белоснежных экскрементов, чистейших на вид и доставивших мне, пока я их создавал, изрядное наслаждение. Проснувшись, я сказал Гале:

- Сегодня у нас будет золото!

Ведь, по Фрейду, этот сон без всяких эвфемизмов свидетельствует о моем сродстве с курицей, несущей золотые яйца, или же с легендарным ослом, который, стоит поднять ему хвост, испражняется золотыми монетами, это не говоря уже о божественном полужидком золотом поносе Данаи. Сам я вот уже неделю чувствую себя чем-то вроде реторты алхимика и задумал в полночь - свою последнюю перед отъездом ночь в Нью-Йорке - собрать в Шампанском зале ресторана "Эль Морокко" группу друзей, среди которых блистали бы красотою четыре самых очаровательных манекенщицы города, чье присутствие уже само по себе послужило бы анонсом возможности Парсифаля. Возможность осуществления этого самого Парсифаля, планы которого я непрерывно обдумывал на протяжении всех событий дня, чудеснейшим образом стимулировала все мои спо-собности к активным действиям, всю мою силу и власть, которым в тот день суждено было достигнуть наивысшей точки, самым расторопным образом разрешая все мои проблемы, да так, что они всякий раз лишь на прусский манер щелкали передо мною каблуками.

В половине двенадцатого я вышел из гостиницы, поставив перед собой две вполне конкретные цели: заказать у Филиппа Хальсмана иррациональную фотографию и попытаться еще до обеда продать американскому миллиардеру и меценату ХантингтонуХартфорду свою картину "Святой Жак Компостельский, покровитель Испании". По чистейшей случайности лифт останавливается на втором этаже, где меня восторженно приветствует толпа репортеров, с нетерпением ожидавших меня в связи с намеченной пресс-конференцией, на которой я должен был представить изобретенный мною новый флакон духов и о которой начисто забыл. Меня фотографируют в момент вручения мне чека, который я комкаю и сую в карман жилета, слегка раздосадованный тем, что мне, по сути дела, нечего им предложить и единственное, что мне остается, это тут же наскоро придумать и изобразить какой-нибудь флакон, предусмотренный контрактом, о котором я с тех пор так ни разу и не вспомнил. Я тут же, ни минуты не колеблясь, поднимаю с пола брошенную кем-то из фотографов перегоревшую лампочку от вспышки. Она голубоватая, цвета анисовой водки. Я показываю ее присутствующим, бережно зажав между большим и указательным пальцами, словно какой-то очень ценный предмет.

- Вот она, моя идея!

- Но она не изображена на бумаге!

- Да ведь так во сто раз лучше! Вот он, ваш новый флакон, в готовом виде!

Вам остается лишь скрупулезнейшим образом воспроизвести его в натуре!

Я слегка прижимаю лампочку к столу, раздается едва слышный хруст, теперь она слегка расплющилась и может сохранять вертикальное положение. Я показываю на патрон, это будет золотая пробка. Пришедший в экстаз парфюмер испускает крик:

- Это просто, как Колумбово яйцо( Речь идет о приписываемой легендой Христофору Колумбу идее расплющить тупой конец яйца, дабы заставить его сохранять вертикальное положение (примеч. пер.).), но в этом явно что-то есть! И как же, мой дражайший мэтр, полагаете вы назвать эти уникальные духи, которым суждено положить начало Новой Волне?

- Flash!

- Flash! Flash! Flash!(Flash (англ.) - вспышка (примеч. пер.).)-сразу же принимаются кричать все вокруг.- Flash!

Все будто на спектакле Шарля Трене. Уже в дверях меня снова ловят, чтобы задать вопрос:

- Что такое мода?

- Это все, что может стать немодным!

Меня умоляют сказать последнее далианское слово о том, что должны носить женщины. Ни секунды не мешкая, отвечаю:

- Груди на спине!

- Почему?

- Да потому, что груди содержат в себе белое молоко, а оно в свою очередь наделено способностью производить ангельское впечатление.

- Вы имеете в виду непорочную белизну ангелов? - спрашивают меня.

- Я имею в виду женские лопатки. Если пустить две молочные струи, как бы удлинняя таким образом их лопатки, и если сделать стробоскопическую фотографию того, что получится, то результат в точности воспроизведет "капельные ангельские крылышки", подобные тем, что писал Мемлинг.

Вооружившись этой ангельской идеей, я отправляюсь на свидание с Филиппом Хальсманом с твердым намерением фотографически воспроизвести состоящие из отдельных капелек крылья, только что так поразившие и взволновавшие мое воображение.

Но у Филиппа Хальсмана не оказалось необходимого оснащения, чтобы делать стробоскопические снимки, и я тут же, не сходя с места, решаю сфотографировать волосяную историю марксизма. С этой целью вместо своих капелек вешаю себе на усы шесть белых бумажных кружочков. На каждый из этих кружочков Хальсман по порядку, один за другим, накладывает портреты: Карла Маркса с львиной гривой и бородой; Энгельса с теми же, но существенно более скудными волосяными атрибутами; Ленина, почти совершенно лысого и с редкими усами и бороденкой; Сталина, чья густая поросль на лице ограничивалась усами, и, наконец, начисто бритого Маленкова. Поскольку в моем распоряжении еще остается последний кружочек, то я провидчески сохраняю его для Хрущева с его луноподобно лысой головой(Симон и Шустер, которые опубликовали книгу Хальсмана "Усы Дали", посоветовали Дали воздержаться в будущем от каких бы oo ни было пророчеств, опасаясь, как бы они не скомпрометировали совершенства того, что уже происходило ранее.). Нынче Хальсман рвет на себе последние волосы, особенно после своего возвращения из России, где,эта самая фотография оказалась в числе снимков, опубликованных в его книге "Усы Дали" и к тому же пользовавшихся наиболее шумным успехом.

К Хантингтону-Хартфорду я отправляюсь, держа в одной руке последний кружочек без лица, а а другой - репродукцию своего святого Жака, которую собирался ему показать. Едва очутившись в лифте, вспоминаю, что этажом выше над Хантингтоном-Хартфордом обитает принц Али Хан. И вот по причине своего неукротимого врожденного снобизма я, с минуту поколебавшись, передаю лифтеру репродукцию святого Жака с наказом преподнести ее от моего имени в подарок принцу. Тотчас же чувствую себя каким-то рогоносцем - ведь мне приходится переступать порог Хантингтона-Хартфорда не только с пустыми руками, но еще и с пустым кружочком, вдвойне смехотворным оттого, что болтается на ниточке. Начинаю находить удовольствие в этой абсурдной ситуации, уверяя себя, что все в конце концов завершится превосходно. И в самом деле, мой параноидно-критический метод тотчас же воспользуется этой бредовой ситуацией, дабы превратить ее в самое успешное и плодотворное событие всего дня. Капитал Карла Маркса уже проклевывался в будущем далианском яйце Христофора Колумба.

Хантингтон-Хартфорд тут же спрашивает, принес ли я ему цветную репродукцию святого Жака. Я отвечаю, что нет. Тогда он спрашивает, нельзя ли отправиться в галерею, дабы поглядеть, что собой представляет большая картина. И как раз в тот самый момент, ни минутой раньше, ни минутой позже, я, сам не знаю почему, решаю, что святого Жака надо непременно продать в Канаду.

- Лучше я напишу вам другую картину, "Открытие Христофором Колумбом Нового Света".

Это прозвучало как волшебное слово, да, в сущности, это и было волшебным словом! Ведь не случайно же будущему музею Хантингтона-Хартфорда суждено будет возникнуть именно на Colombus Circle, прямо напротив единственного памятника, где изображен Христофор Колумб,- совпадение, которое мы обнаружим лишь много месяцев спустя. В тот момент, когда пишутся эти строки, присутствующий тут же мой друг, доктор Колэн, спрашивает, а не заметил ли я, что лифт в доме, где жил Принц, изготовлен Данном и К°. Так, значит, это о леди Данн я, не отдавая себе в этом отчета, подумал, подыскивая покупателя для "Святого Жака", и ведь так и случилось, именно она-то его потом и купила.

Я и поныне еще не устаю благодарить Филиппа Хальсмана за то, что тот отказался поместить на пустом кружочке портрет Хрущева. Полагаю, я теперь с полным правом могу называть его "мой Колумбов круг", ведь кто знает, может, без него мне так и не суждено было бы написать свою космическую грезу о Христофоре Колумбе. К тому же совсем недавно обнаруженные советскими историками географические карты в точности подтвердили тезис, который я выдвинул своим полотном, и это с особой настоятельностью требует экспонировать это произведение в России. Как раз сегодня один из моих друзей, С. Юрок, захватив с собой репродукцию моего полотна, отправился туда, намереваясь предложить советскому правительству культурные обмены, ставящие меня в один ряд с двумя великими соотечественниками - Викторией из Лос-Анджелеса и Андресом Сеговией.

Прибываю на пять минут раньше, чтобы пообедать вместе с Галой. Но не успеваю даже присесть. Меня вызывают из Палм-Бича. Звонит мистер Уинстон Гэст, он заказывает мне написать "Мадонну Гваделупскую", а также портрет его двенадцатилетнего сына Александра, у которого, как я приметил, волосы бобриком, как у цыпленка. Только я было направляюсь, чтобы наконец присесть, как меня вызывают к соседнему столу, где спрашивают, не соглашусь ли я сделать яйцо из эмали в стиле Фаберже. Яйцо предназначается для того, чтобы хранить в нем жемчужину.

Между тем я так и не мог понять, то ли я голоден, то ли чувствую себя нездоровым; причиной этого недомогания с одинаковой вероятностью могли быть как легкая тошнота, так и постоянное, всякий раз все более определенное эротическое возбуждение при мысли о Парсифале, который ждал меня в Полночь. За весь обед я не съел ничего, кроме одного-единственного яйца всмятку и пары-тройки гренок. И опять-таки необходимо отметить, что, должно быть, параноидно-критический метод весьма эффективно действовал на всю мою висцеральную параноидную биохимию, добавляя белок, необходимый для проклеивания всех воображаемых невидимых яиц, которые я весь день носил у себя над головой - тех яиц, которые так похожи на яйцо Евклидова совершенства, что подвесил над головой своей Мадонны Пьеро делла Франческа. Яйцо это превращалось для меня в некий Дамоклов меч, которому лишь передаваемые на расстоянии рычанья бесконечно нежного львенка (я имею в виду Галу) мешали в любой момент упасть и размозжить мне череп.

В полутьме Шампанского зала уже мерцал эротический спутник полночи, мой Парсифаль, мысль о котором с каждой секундой все больше и больше кружила мне голову. После того как мне пришлось подниматься лифтом принцев и миллиардеров, я из чистой порядочности почувствовал себя обязанным опуститься в подвал, где обитают цыгане. И вот, уже вконец измученный, я вознамерился нанести визит одной маленькой цыганской плясунье по имени Чунга, которая собиралась танцевать для испанских беженцев в Гринвич-Вилледже.

В этот момент вспышки фоторепортеров, желавших запечатлеть нас вместе, впервые в моей жизни показались мне гнусными, подлыми и омерзительными, и я почувствовал, что настало время заглотать их вовнутрь, чтобы иметь потом возможность вицерально выкинуть их вон.. Прошу одного приятеля отвезти меня в гостиницу. Все еще сохраняя фосфены яиц на блюде без блюда где-то в глубине измученных закрытых глаз, я крупно выблевал, и почти одновременно с этим меня прохватил такой обильнейший понос, какого у меня еще не было никогда в жизни. Это поставило меня перед определенной проблемой дипломатического и Буриданова толка, о которой рассказывал мне Хосе Мария Серт; там речь шла о некоем типе, отличавшемся невероятно смрадным запахом изо рта, который сильно рыгнул, превзойдя всякие границы пристойности, и в ответ на это получил один весьма тактичный совет:

- Подобное зловоние куда удобнее испускать из совсем другого отверстия.

Я прилег, весь в холодном поту, покрывшем меня, словно капельки росы реторту алхимика, и на устах моих появилась одна из редчайших, самых мудрых улыбок, которые когда-либо видела Гала, вызвав в ее глазах немой вопрос, ответ на который, возможно, впервые в нашей жизни, она была не в состоянии предугадать. Я проговорил:

- Только что я пережил необычайно приятное ощущение, одновременно я чувствовал в себе потенциальные силы, чтобы сорвать любой банк, и в то же время видел, что теряю целое состояние.

Ибо без безупречной щепетильности Галы, стерильной, словно после тысячекратной терпеливой перегонки, и при ее непоколебимой привычке уважать реальные установленные цены я мог бы с легкостью и без всякого мошенничества невероятно приумножить и без того уже золоченые результаты своего прославленного параноидно-критического метода. И вот вам снова, ведь именно благодаря пароксическим свойствам алхимического яйца, как верили в Средние века, возможна трансмутация разума и драгоценных металлов.

Спешно примчавшийся врач мой, доктор Карбаллейро, разъясняет, что у меня всего-навсего суточная инфлуэнца, или попросту "флу". Так что завтра я спокойно могу отбыть в Европу, где у меня как раз хватит лихорадки, чтобы осуществить наконец самую свою заветнейшую, самую лелеемую и дорогую сердцу "кледанистскую" мечту(Кледанизм-сексуальное извращение, названное по имени Соланж де Кледа.) - ту, что помимо моего сознания неотступно преследовала меня через все порожденные моей фантазией иррациональные материи дня, и да восторжествует потом вовеки веков мой аскетизм и безраздельная, безупречная верность Гале. Посылаю эмиссара к своим гостям сообщить, что не смогу быть вместе с ними, тут же велю позвонить в Шампанский зал, чтобы их обслужили там по-королевски (хоть и с некоторыми оговорками) - вот так и случилось, что, пока там набирал силу мой полночный Персифаль, без яйца и без блюда, Гала и Дали спокойно засыпали сном праведников...

Назавтра, когда на борту "Соединенных Штатов" уже началось мое возвращение в Европу, я спросил себя: интересно знать, кто еще нынче способен за один-единственный день (день, который уже целиком содержался во временном пространстве экскрементального яйца, привидевшегося мне в утреннем сне) умудриться обратить в драгоценное творчество все грубое и бесформенное время моей бредовой материи? Кому хватило бы вспышки одного-единственного яйца, чтобы повесить на свой неповторимый ус всю прошлую и грядущую историю марксизма? Кому оказалось бы под силу найти число 77.758.469.312магическое число, способное сбить с возможного пути всю абстрактную живопись и современное искусство в целом? Кому, скажите, удалось бы водрузить мою самую грандиозную картину "Космическая мечта Христофора Колумба" на стенах мраморного музея за три года до того, как этот музей был воздвигнут? Кто, повторяю, кто смог бы однажды днем, под эротическое благоухание цветов жасмина Галы, собрать столько белоснежнейших яиц, чистотою и совершенством превосходящих все, что было в прошлом, и все, что ждет нас в будущем, и смешать их с самыми грешными мыслями Дали? Ну кто еще был бы способен так жить и так агонизировать, так отказываться от пищи и столько блевать и из немногого сделать так много? Пусть же бросит камень тот, кто способен на большее! Дали заранее преклоняет колени, он готов всей грудью принять удар - ведь если теперь и полетит в него камень, то разве что только философский.

А теперь оставим все эти любопытные истории и поднимемся на более высокие иерархические ступени, займемся категорией живого ядра Галы, этого нежнейшего мотора, который приводит в движение, заставляет работать мой параноидно-критический метод, осуществляя метаморфозу, превращающую в духовное золото один из самых аммиачных и безумных дней моей нью-йоркской жизни. А теперь посмотрите, как действует то же самое галарианское ядро, если перенести его в высшей степени анимистические угодья гомерических пространств ПортЛьигата.

2-е

Мне снились два моих совсем крошечных, жалких и почти просвечивающих насквозь молочных зубика, которые я столь поздно утратил, и, пробудившись, я попросил Галу, не попробует ли она в течение дня воспроизвести в первоначальном виде эти два крошечных зубика с помощью двух рисовых зерен, подвешенных на нитке к потолку. Они олицетворяли бы примитивный символ наших лилипутских начал, а мне во что бы то ни стало хотелось, чтобы это сфотографировал Робер Дешарн.

Целый день я буду бездельничать, ведь именно этим я привык заниматься все шесть месяцев, которые я ежегодно провожу в Порт-Льигате. Бездельничать, то есть писать без передышки. Гала сидит у моих босых ног, словно какая-то космическая обезьяна, или как внезапный майский ливень, или как плетеная корзинка, наполненная лесной черникой. Не желая даром терять время, спрашиваю, не может ли она составить мне список "исторических яблок". Она начинает декламировать, словно читает молитву:

- Яблоко первородного греха Евы, анатомическое Адамово яблоко, эстетическое яблоко суда Париса, аффективное яблоко Вильгельма Телля, гравитационное яблоко Ньютона, структурное яблоко Сезанна...

Тут она, засмеявшись, изрекает:

- Все, на этом с историческими яблоками покончено, ибо следующим будет ядерное яблоко, и оно взорвется.

- Сделай же так, чтобы оно взорвалось! - молю я.

- Оно взорвется в полдень.

Я верю ей, ведь все, что она говорит, есть чистейшая правда. В полдень обнаруживается, что маленькая пятиметровая тропинка около нашего патио удлинилась на целых триста метров, ибо Гала тайком купила расположенную по соседству оливковую рощу, где утром проложили белоснежную известковую дорожку. Начало этой новой дорожки пометили гранатовым деревом - вот вам и взрывчатое гранатовое яблоко!

Затем Гала, предвосхищая мои желания, предлагает мне соорудить шкатулку с шестью перегородками из чистых медных листов, предназначенных для того, чтобы обстреливать их гвоздями и другими клинообразными металлическими предметами. Если в центре этой шкатулки взорвать гранату, то осколки ее одновременно и апокалиптически выгравировали бы шесть иллюстраций моего Апокалипсиса по свя- тому Иоанну(Опубликовано Жозефом Форэ в Париже в 1960 году.).

"Что ты хочешь, сердце мое? Чего ты желаешь, сердце мое?" Так всякий раз говорила мне мать, склоняясь ко мне с материнской заботой. Желая отблагодарить Галу за взрывчатое гранатовое яблоко, я повторил:

- Что ты хочешь, сердце мое? Чего ты желаешь, сердце мое?

И она ответила новым подарком для меня:

- Бьющееся сердце из рубина! Это сердце стало прославленным драгоценным украшением из коллекции Читхэма, которое выставлялось по всему миру.

Моя космическая обезьянка только что уселась у моих босых ног, дабы слегка передохнуть от роли Атомной Леды, Leda Atomica, в которой я в тот момент запечатлевал ее на холсте. Пальцы моих ног ощущали теплоту, которая могла исходить разве что от Юпитера, и я изложил ей свой новый каприз, который на сей раз представлялся мне совершенно неосуществимым:

- Снеси мне яйцо!

Она снесла два.

Вечером в нашем патио - о, великие испанские стены Гарсиа Лорки! - я, хмелея от запаха жасмина, слушал трактат доктора Румгэра, согласно которому мы, Гала и я, олицетворяем возвышенный миф о Диоскурах, рожденных от одного из двух божественных яиц Леды. В тот момент, будто кто-то начал "счищать скорлупу" с яйца, некогда служившего нам двоим убежищем, я вдруг осознал, что Гала заказала еще одно, третье жилище - огромную, гладко отполированную комнату безукоризненно сферической формы, которую как раз в то время строили.

Я засну сегодня как исполненное удовольствий яйцо, перебирая в памяти, что за весь этот день, ни. разу не имея нужды обращаться к своим параноидно-критическим приемам, я все-таки заимел двух новых лебедей (о которых почему-то забыл упомянуть), взрывчатое гранатное яблоко, бьющееся рубиновое сердце, яйцо Леды Атомики( Намек на картину Дали (1954 г.), принадлежащую мадам Гале Дали и "полностью построенную невидимым для глаз образом по божественным пропорциям Луки Пачоли".), символизирующее наше собственное обожествление - и все это с единственным намерением защитить свою работу алхимической слюною страсти. И это еще не все!

В половине одиннадцатого я был разбужен от первого сна прибытием депутации от мэрии моего родного города Фигераса, пожелавшей со мною встретиться. Выше уже написано, что удовольствию, содержащемуся в моем яйце, суждено было достигнуть апогея поистине исполинских размеров. Исполинам, которых Гала много лет назад изобрела вместе с Кристианом Диором для бала Бейстегуи, суждено было материализоваться тем вечером и обрести реальность в лице Галы и меня. Эмиссары мэра города явились, чтобы сообщить мне о своем желании дополнить мифологию Ампурдана двумя шествующими в торжественной процессии исполинами, у которых будут наши лица - Галы и мое. Надеюсь, после всего этого мне наконец-то удастся как следует заснуть. Привидевшиеся мне в утреннем сне два молочных зуба сомнительной белизны, которые мне хотелось ненадежно подвесить на двух непрочных нитях, каждый на своей, в преддверии сна ночного приняли облик двух истинных исполинов неопровержимой белизны, ведь не подлежит сомнению, что это были мы. Они уверенно шагали четырьмя ступнями по тропе Галы, высоко поднимая над собой картины, мои исполинские творения, мы же тем временем снова готовились отправиться в путь, продолжить наше паломничество по свету.

И если в наше время, которое едва ли не с полным правом можно назвать эпохой пигмеев, неслыханно скандальный факт существования гениев не заставляет избивать нас, словно бешеных собак, каменьями или обрекать на -мучительную голодную смерть, то за это можно возблагодарить лишь одного Господа Бога.

Дали "Дневник одного гения"

DALI

Секрет первый: у художника должно быть пять различных кистей, каждой из которых ои работает совершенно особым образом
Секрет второй: без трамплина нельзя отшлифовать детали картины, делая «летящие» движения веерообразной кистью
Секрет третий: «сон с ключом в руке»
Секрет четвертый: «сон с морскими ежами»
Секрет пятый: «сон под воздействием трех глаз зубаткн»
Секрет шестой: «сон в состоянии полубодрствования»
Секрет седьмой: одни предметы отталкивают, а другие притягивают сетчатку глаза
Секрет восьмой: растения, которые способствуют занятиям живописью и которые можно посадить рядом с домом художника
Секрет девятый: художник должен чередовать периоды воздержания с периодами, когда он может заниматься любовью
Секрет десятый: художнику необходим календарь, чтобы отмечать, как продвигается работа, ибо любая картина может быть написана за шесть дней
Секрет одиннадцатый: как из остова морского ежа сделать подзорную трубу, с помощью которой художник узнает,что настала пора закончить работу над картиной
Секрет двенадцатый: каким должен быть брак художника
Секрет тринадцатый: почему Гала любит живопись,а живопись — Галу
Секрет четырнадцатый: выбирая себе жену, художник должен помнить о совершенной форме оливки
Секрет пятнадцатый: как построить жилище для пауков
Секрет шестнадцатый: как с помощью этих жилищ вернуть прошлое
Секрет семнадцатый: секрет маленький, но очень важный — как сделать навес, мешающий пыли оседать на картину
Секрет восемнадцатый: у художника должны быть длинные, загнутые кверху усы
Секрет девятнадцатый: как заниматься живописью, г?е умея рисовать
Секрет двадцатый: как рисовать обратную сторону модели, глядя на ее отражение в зеркале
Секрет двадцать первый: девять подпорок должны помогать обнаженным натурщикам сохранять гармоничные позы
Секрет двадцать второй: промасленные шнурки помогут определить, где проходят геодезические линии натурщика
Секрет двадцать третий: почему великий рисовальщик должен рисовать обнаженным
Секрет двадцать четвертый: как, используя масляные краски, перевести самые сложные наброски
Секрет двадцать пятый: как стать превосходным колористом, используя только два цвета — белый и черный
Секрет двадцать шестой; неаполитанская желтая краска
Секрет двадцать седьмой: картина должна сохнуть медленно и естественным путем

Дали

"Я люблю Галу больше, чем отца, больше, чем мать, больше, чем славу, и даже больше, чем деньги".

Крупным литературным успехом Дали можно считать и вышедший в 1964 году "Дневник одного гения" с таким посвящением: "Я посвящаю эту книгу моему ГЕНИЮ, моей победоносной богине ГАЛЕ ГРАДИВЕ, моей ЕЛЕНЕ ТРОЯНСКОЙ, моей СВЯТОЙ ЕЛЕНЕ, моей блистательной, как морская гладь, ГАЛЕ ГАЛАТЕЕ БЕЗМЯТЕЖНОЙ".

Произведение это опять мемуарное, описывающее жизнь художника в основном в 1950-е годы в Порт-Льигате, рядом с Кадакесом. Здесь он плодотворно трудился каждое лето от зари до зари, и его счастливая безмятежная жизнь в триединстве (Дали, Гала и живопись) была "отрегулирована точно, как часы". Помещены и более ранние воспоминания, относящиеся к 1930-м годам. Описывается, в частности, как Дали исключали из своих рядов правоверные парижские сюрреалисты во главе с Андре Бретоном, возмущенные безответственными, на их взгляд, высказываниями о Гитлере, а также тем, что художник выставил работу под названием "Загадка Вильгельма Телля", где Ленин изображен с гипертрофированной ягодицей. Дали на этом судилище отстаивал неограниченную свободу творчества и "потребовал права отрастить Ленину трехметровые ягодицы, приправить его портрет студнем из гитлеризма, а если потребуется, то и нафаршировать все это римским католицизмом".

Описана тут и встреча художника с кумиром его молодости Зигмундом Фрейдом, которая произошла в Лондоне в 1938 году. Дали тогда показал Фрейду свою работу "Метаморфозы Нарцисса" и сделал графический портрет знаменитого ученого.

В качестве приложения к этой книге помещены "Избранные главы из сочинения ИСКУССТВО ПУКА...". Оно полно раблезианского юмора.

Более поздние воспоминания Дали вошли в 1973 году в книгу "Неисповедимая исповедь".

Литературное наследие Дали огромно. К сожалению, на русском языке Дали практически не представлен как публицист, теоретик сюрреализма, создатель многих остроумных и оригинальных теорий и кинопроектов, проливающих дополнительный свет на его личность, которая, как говорил художник, гораздо крупнее его таланта.

Есть, однако, надежда, что отмечаемый в мае этого года столетний юбилей Сальвадора Дали "разбудит" исследователей, переводчиков и издателей, и отечественный читатель сможет ознакомиться с этой гранью многоликого таланта художника.

А. Петряков

Если пустить две молочные струи, как бы удлинняя таким образом их лопатки, и если сделать стробоскопическую фотографию того, что получится, то результат в точности воспроизведет "капельные ангельские крылышки", подобные тем, что писал Мемлинг.

Dali

БРЕТОН АНДРЕ,

МАНИФЕСТ СЮРРЕАЛИЗМА 1924 года
Но наверно и то, что по этому пути далеко не уйдешь, и не только потому, что он слишком долог. Угрозы все множатся, человек уступает, отказывается от части тех земель, которые намеревается завоевать. Отныне воображению, поначалу безбрежному, позволяют проявлять себя лишь в соответствии с законами практической пользы, которая всегда случайна; однако воображение не способно слишком долго играть эту подчиненную роль и на пороге двадцатилетия обычно предпочитает предоставить человека его беспросветной судьбе.
И если позже, ощутив, что мало-помалу жизнь теряет всякий смысл, поняв, что неспособен удержаться на высоте исключительных ситуаций, таких, например, как любовь, человек попытается тем или иным способом вернуть утраченное, ему это не удастся. Причина в том, что отныне он душой и телом подчинен властной практической необходимости, которая не допускает, чтобы о ней забывали. Всем поступкам человека будет недоставать широты, а мыслям - размаха сюрреализма. Из всего, что с ним произошло или может произойти, он сумеет представить себе лишь то, что связывает данное событие с множеством других, подобных ему событий, в которых он сам не принимал участия, событий несостоявшихся. Да что говорить, о них он станет судить как раз по одному из тех событий, которое имеет более утешительные последствия, нежели все остальные. Ни в коем случае он не сумеет увидеть в них своего спасения.
Милое воображение, за что я больше всего люблю тебя, так это за то, что ты ничего не прощаешь.

полностью http://www.surrealism.from666.com/gr.html

БРЕТОН АНДРЕ

Ах, были бы у меня деньги, купил бы я у Левитана его "Деревню", серенькую, жалконькую, затерянную, безобразную, но такой от нее веет невыразимой прелестью, что оторваться нельзя: все бы на нее смотрел да смотрел. До такой изумительной простоты и ясности мотива, до которых дошел в последнее время Левитан, никто не доходил до него, да не знаю, дойдет ли кто и после.

Чехов А.П.

Исаак Левитан

Нужно ли говорить о жизни этого великого человека? Бьющийся в стенах большого города средь голода и нищеты, без всякого намека на человеческую поддержку, неустанный работник, бесконечно преданный своему великому делу; обожание и восторг толпы, слава, рост, талант, высшее его напряжение и смерть - нужно ли говорить обо всем этом.
К. Чуковский

http://www.chukfamily.ru/Kornei/Critica/levitan.htm

Самодовольство художников - вернейший признак упадка искусства.

Р. Ролан

С вами так интересно! (Цитата из "Хоттабыча"). Люблю ее, поэтому повторяюсь. Интересная тема, неисчерпаемая, оченно полезная лично для меня. Где бы я еще все это прочла? Пишите, плиз, пишите...

Спасибо Светлана.

Яннис Ксенакис (о Джоне Кейдже)
Все же эта бессмысленная позиция может иметь силу в одном случае. Разрушение сознания и дозволение более глубоким слоям психики проявлять себя в абсурдных действиях- восхитительная вещь, которая, однако, должна быть подкреплена йогическими концепциями управления рефлексами и т.д. Этот путь, который Джон Кейдж, Эрл Браун и Дэвид Тюдор открыли в музыке, родственен определенным попыткам в живописи и поэзии. Он полон обещаний в будущем произвести интеграцию сознательного и бессознательного разума в гармоническое целое, которое было утрачено.

Фигуры - единственное в живописи, что волнует меня до глубины души: они сильнее, чем все остальное, дают мне почувствовать бесконечность... Нa прошлой неделе я сделал не один, а целых два портрета моего почтальона - поясные, включая руки, и голову в натуральную величину. Чудак отказался взять с меня деньги, но обошелся мне дороже остальных моделей, так как ел и пил у меня, и я вдобавок дал ему «Лантерн» Рошфора. Впрочем, эти ничтожные убытки - не велика беда: позировал он превосходно, а я к тому же собираюсь написать малыша, которым на днях разрешилась его жена.

Винсент Ван Гог

Д. Хармс

О явлениях и существованиях № 1
Художник Миккель Анжело садится на груду кирпичей и, подперев голову руками, начинает думать.
Вот проходит мимо петух и смотрит на художника Миккеля Анжело своими круглыми золотистыми глазами. Смотрит и не мигает.
Тут художник Миккель Анжело поднимает голову и видит петуха. Петух не отводит глаз, не мигает и не двигает хвостом.
Художник Миккель Анжело опускает глаза и замечает, что глаза что-то щиплет. Художник Миккель Анжело трет глаза руками. А петух не стоит уж больше, не стоит, а уходит, уходит за сарай, за сарай на птичий двор, на птичий двор к своим курам.
И художник Миккель Анжело поднимается с груды кирпичей, отряхивает со штанов красную, кирпичную пыль, бросает в сторону ремешок и идет к своей жене.
По дороге художник Миккель Анжело встречает Комарова, хватает его за руку и кричит:
— Смотри!
Комаров смотрит и видит шар.
"Что это?" — шепчет Комаров.
А с неба грохочет: "Это шар".
— Какой такой шар? — шепчет Комаров.
А с неба грохот: "Шар гладкоповерхностный!"
Комаров и художник Миккель Анжело садятся в траву, и сидят они в траве, как грибы. Они держат друг друга за руки и смотрят на небо.
А на небе вырисовывается огромная ложка. Что же это такое? Никто этого не знает. Люди бегут и застревают в своих домах. И двери запирают и окна. Но разве это поможет? Куда там! Не поможет это.
Я помню, как в 1884-том году показалась на небе обыкновенная комета величиной с пароход. Очень было страшно. А тут ложка! Куда комете до такого явления.
Запирают окна и двери!
Разве это может помочь? Против небесного явления доской не загородишься.
У нас в доме живет Николай Иванович Ступин, у него теория, что все дым. А по-моему не все дым. Может, и дыма-то никакого нет. Ничего, может быть, нет. Есть одно только разделение. А может быть, и разделения-то никакого нет. Трудно сказать.
Говорят, один знаменитый художник рассматривал петуха. Рассматривал, рассматривал и пришел к убеждению, что петуха не существует.
Художник сказал об этом своему приятелю, а приятель давай смеяться. Как же, говорит, не существует, когда, говорит, он вот тут вот стоит, и я, говорит, его отчетливо наблюдаю.
А великий художник опустил тогда голову и как стоял, так и сел на груду кирпичей.
ВСЕ.

Художник и часы



Даниил Иванович Хармс
→
Серов, художник, пошёл на Обводной канал. Зачем он туда пошёл? Покупать резину. Зачем ему резина? Чтобы сделать себе резинку. А зачем ему резинка? А чтобы её растягивать. Вот. Что ещё? А ещё вот что: художник Серов поломал свои часы. Часы хорошо ходили, а он их взял и поломал. Чего ещё? А боле ничего. Ничего, и всЯ тут! И своё поганое рыло куда не надо не суй! Господи помилуй!

Жила-была старушка. Жила, жила и сгорела в печке. Туда ей и дорога! Серов, художник, по крайней мере так рассудил...

Эх! Написать бы ещё, да чернильница куда-то исчезла.

22 октября 1938